Поиски посредника

В одном из своих выступлений великий датский ученый Нильс Бор характеризовал теорию электромагнитных явлений как рациональный выход за рамки классической механики, «пригодный для того, чтобы смягчить контраст между действием на расстоянии и действием при соприкосновении».

Этот контраст еще сильнее в проблеме всемирного тяготения, хотя бы потому, что здесь сами расстояния нередко огромны.

Не каждый, вероятно, сможет разобраться в сложном механизме передачи усилия от руки по цепи к ведру, которое вытаскивают из колодца, но одно ясно для всех: если выпилить из этой цепи хотя бы одно звено, транспортировка силы от руки к ведру прекратится.

А вот гравитационные силы долгое время представлялись именно чем-то вроде удивительной цепи без единого звена. В науке это называется дальнодействием — действием на расстоянии без каких бы то ни было посредников.

Надо прямо сказать, что хотя физики временами «привыкали» к действию на расстоянии и находили его даже удобным, окончательно примириться с тем, что два тела через абсолютно ничем не заполненное пространство (или — это другая крайность — заполненное чем угодно) могут тянуть или толкать друг друга, ученые никогда не могли.

Поиски посредника при гравитационных взаимодействиях •начались фактически одновременно с появлением в науке первых догадок об этих силах. Совершенно ясно понимал всю глубину физической проблемы и сам Ньютон.

Казалось бы, можно только удивляться тому, что, сформулировав количественно знаменитый закон о силе всемирного тяготения, Ньютон как будто бы одчеркнуто отвернулся от поисков механизма

передачи (что дало повод многочисленным комментаторам причислить его к лагерю сторонников дальнодействия). Слово «отвернулся», конечно, неправильно отражает суть дела. А суть эта в следующих двух обстоятельствах.

Прежде всего, Ньютон не мог — просто в силу тогдашнего уровня науки — найти объяснение природы тяготения. Для этого потребовались такие фундаментальные сдвиги в науке, как возникновение понятия поля, о чем подробнее мы расскажем позднее, создание электродинамики и, наконец, теории относительности.

Вторая причина не так очевидна для сегодняшнего исследователя, хотя, вероятно, она сыграла далеко не последнюю роль. Причина эта касается самого понимания естественной науки, ее методов и ее вадач.

Многим, вероятно, известна начавшаяся в семнадцатом веке борьба между картезианским и ньюто-нианским естественнонаучными мировоззрениями. Рене Декарт (Картезий), наряду с Гассенди, Бэконом Веруламским, Гоббсом, Локком и другими выдающимися мыслителями своего времени сумели — и это прежде всего, пожалуй, следует связать с именем Декарта — сделать решительный шаг вперед от господствовавшей в средние века схоластической философии с ее попыткой объяснять природу введением всевозможных «симпатий» и «антипатий», с ее идеей цели в явлениях. Однако, как ни велико было значение новой школы с характерным для нее союзом философии и естествознания, следует признать, что точные науки в современном смысле этого слова возникали нередко в борьбе с этой школой. Теоретические спекуляции Декарта при всем их захватывающем интересе были лишены одного существенного момента — они не только не опирались на опыт, но даже в известной мере противопоставлялись опыту. Именно это явилось поводом к ироническому замечанию Гюйгенса: «Декарт, по-видимому, собирается решать все вопросы физики, не заботясь о том, рассуждает ли он правильно или нет». Характерно в этой связи отношение Декарта к Галилею, которого французский мыслитель упрекал в том, что теперь обозначается словом «эмпиризм».

Галилей, по мнению Декарта, не рассматривает первопричины вещей, исследует только основания некоторых отдельных явлений и строит поэтому без фундамента.